Отсидевший пять лет бывший защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов вспоминает, как после оглашения приговора его буквально "выдернули" из следственного изолятора и без объяснений погрузили в автозак. Вместе с другими осужденными его вывезли на вокзал - никто точно не знал, куда именно их отправляют.
"Когда меня забирали, спросил у одного зэка: "Не в курсе, куда этап?" - вспоминает Рекуданов. - Он ответил: "По-моему, в Пермь". И меня как холодной водой облило: понял, что жестко попал".
Страх был не из‑за географии. В тюремной среде Пермь давно имела репутацию зоны, где доминируют так называемые "красные" - осужденные, полностью подчиненные администрации и работающие на нее. Для многих заключенных это не просто неудобство, а реальная угроза безопасности и человеческого достоинства.
По словам Рекуданова, в таких лагерях "красные" фактически становятся продолжением системы: следят за остальными, доносят сотрудникам колонии о малейших нарушениях, напоминают, кто здесь хозяин. Увидят запрещенную вещь - сигареты, телефон, лишнюю пайку - тут же "стучат". Те, кто соглашается с такой моделью и сотрудничает с администрацией, и носят это клеймо - "красные".
На другой стороне - "черные", те, кто отказывается вступать в союз с администрацией и придерживается воровских понятий или, по крайней мере, не идет на открытое сотрудничество с властью. В "красных" зонах это автоматически делает человека мишенью.
"Если "красные" приказали мыть полы, - говорит Михаил, - ты не имеешь права отказаться. Попробуешь сказать "нет" - последствия могут быть очень жесткими. Бьют и менты, и сами "красные". Конфликтовать с ними бессмысленно: они сразу бегут к сотрудникам и выкручивают историю так, как выгодно им. В итоге виноватым все равно будешь ты".
Он подчеркивает, что главное отличие таких лагерей - не только в быте, а в атмосфере всеобъемлющего страха и безнаказанности. Тюрьма - замкнутое пространство, куда практически не просачивается реальная информация вовне.
"Все ужасы, которые творят мусора, остаются внутри камер. Им все сходит с рук, - говорит Рекуданов. - Снаружи про это либо не знают, либо не хотят знать. А внутри люди ломаются. Кто‑то не выдерживает, вскрывается... И это не кино, а обычная реальность для многих осужденных".
По его словам, наиболее уязвимы в такой системе именно те, кто пытается сохранить хоть какие‑то принципы или достоинство. Отказ обслуживать интересы администрации и "красных" мгновенно превращает заключенного в проблемного. Любая мелочь становится поводом для избиения, карцера или новых репрессий.
При этом сами сотрудники колонии, по словам Михаила, активно пользуются руками "красных": часть грязной работы переложена на них. В результате реальный масштаб насилия и давления сложно зафиксировать - внешний наблюдатель видит лишь формальные отчеты и "отсутствие жалоб".
Этап, которого он так боялся, в итоге развернулся по-другому: вместо Перми колонна ушла в сторону Пензы. "Когда стало ясно, что едем не в Пермь, стало хотя бы чуть легче дышать, - вспоминает он. - Но радоваться особо было нечему: лагерь все равно оставался лагерем".
Пензенская колония, куда в итоге попал бывший футболист, по его словам, не выглядела столь страшной, как печально известные пермские зоны, однако и "курортом" ее назвать было невозможно.
"Там все равно было жестче, чем на "централе", - объясняет он. - Другая жизнь, другое время, другие люди. Даже быт давил. Койки - максимально твердые, спина горит каждое утро. Никакого комфорта, только функция: спать - встал - пошел работать или по распорядку дня".
"Красные" в пензенской колонии тоже были, но, по словам Рекуданова, их влияние не достигало того тотального контроля, который ему описывали про Пермь. Тем не менее разделение на "своих" и "чужих" никуда не исчезало: каждый осужденный достаточно быстро понимал, к какой группе его там относят и какие риски это несет.
Особенно давила общая атмосфера безысходности. В отличие от "централа", где многие еще ждут суда или апелляции и живут иллюзией возможных перемен, в лагере большинство уже давно смирилось со сроками.
"Люди там сидят по 15 лет и больше. Что тут можно добавить? - разводит руками Михаил. - Я попал в лагерь в 2014‑м и познакомился с мужчиной, который заехал туда еще в 1998‑м. Для меня 1998 год - это детство, футбол, другая жизнь. А он все это время провел за колючкой. Представляешь, насколько у него другая картинка мира?"
Контраст времен проявлялся в бытовых мелочах. Когда тот самый "старожил" узнал, что теперь у каждого на свободе свой мобильный, он был искренне поражен.
"Он реально удивлялся: "Как это - у всех телефон? Прям у каждого?" - вспоминает Рекуданов. - Для него мир застыл где-то в конце 90‑х. Интернет, смартфоны, соцсети - все это он знал только по слухам. Чтобы понять, насколько ломается человек за решеткой, иногда достаточно посмотреть на его реакцию на самые обычные для нас вещи".
По словам Михаила, жизнь в лагере - это постоянный баланс между выживанием и сохранением себя. Любая оплошность может быть истолкована как неповиновение. Но и полное подчинение системе для многих равно внутреннему самоубийству.
Он вспоминает, что многие осужденные пытаются держаться за мелкие ритуалы: спорт, книги, письма от близких. Это дает хоть какую‑то опору. Но в "красных" лагерях даже эти вещи могут стать инструментом давления: тебя могут лишить передачи, не допустить звонка, "потерять" письмо - просто потому, что ты кому‑то не угодил.
Психологическое давление, по словам бывшего футболиста, порой страшнее открытого насилия. Угроза карцера, перевода в более жесткий отряд, запрета свиданий - все это используется как рычаги управления и заставляет многих идти на уступки тем, кому они презирают.
Разница между "централом" и лагерем, как отмечает Рекуданов, еще и во временном ощущении. В СИЗО дни тянутся в ожидании решения суда, есть какая‑то точка в будущем, на которую ты нацелен. В колонии время превращается в вязкую массу: впереди годы, и нужно научиться с этим жить.
Для бывшего профессионального спортсмена особенно тяжело было принять потерю контроля над собственной жизнью. На свободе он привык к режиму, тренировкам, цели на сезон. В лагере режим тоже есть, но он не твой: он навязан. И любая попытка выйти из него трактуется как вызов.
При этом, говорит Михаил, система устроена так, что большинство историй о насилии и унижениях так и остаются внутри периметра. Осужденные боятся жаловаться, не верят, что это что‑то изменит, а сотрудники колоний знают, что внешнему миру эти детали неинтересны или удобнее их не замечать.
"То, что творят мусора, остается в пределах бараков и камер, - повторяет он. - Им и правда почти всегда все сходит с рук. А расплачиваются за это обычные зэки - те, кто и так уже платит своей свободой".
Пять лет, проведенные в колонии, по словам Рекуданова, полностью изменили его взгляды на систему наказаний. Он не оправдывает себя и не снимает ответственности за преступление, но подчеркивает: между справедливым наказанием и бесконтрольной жестокостью - огромная пропасть.
"Человек должен отвечать за то, что сделал, - говорит он. - Но то, что происходит в некоторых лагерях, это не исправление и не воспитание. Это медленное уничтожение личности. Кто‑то ломается и становится удобным для системы. Кто‑то ожесточается и выходит еще злее, чем зашел. Единицы умудряются пройти через это, не потеряв себя окончательно".
История бывшего футболиста "Торпедо" - лишь один из фрагментов большой и закрытой от посторонних глаз реальности. Реальности, где деление на "красных" и "черных", где произвол и тишина за стенами колоний становятся обычным фоном жизни тысяч людей, чьи голоса почти не слышны за пределами зоны.